iером. Серафимъ РПЦЗ(В)

Го́споди Iису́се Хрiсте́, Сы́не и Сло́ве Бо́жiй, Богоро́дицы ра́ди, поми́луй мя.

Previous Entry Share Next Entry
«Критика маркизма-ленинизма» и «Не можетъ быть...».
oseraphim
       Марксизмъ-ленинизмъ можно критиковать съ двухъ діаметрально противоположныхъ точекъ зренія. Можно разсматривать его какъ нѣкоторую научную теорію, и программу компартіи, какъ программу послѣдователей этой теоріи, стремящихся практически осуществить новую экономическую систему, проводимую для того, чтобы освободить человѣчество отъ гнета капитализма.
       Можно также разсматривать ученіе Маркса-Ленина не по «вывѣ- скамъ» лозунговъ, провозглашаемыхъ имъ, но по дѣламъ послѣдова- телей этого ученія – коммунистовъ, проводящихъ его въ жизнь. Дѣла эти показываютъ, что замѣна современной Западной экономической системы коммунистическимъ государственнымъ капитализмомъ от- нюдь не есть конечная цѣль программы компартіи, но лишь сред- ство для того, чтобы «выжать» изъ рабочихъ, крестьянъ и вооб- ще изъ каждого человѣка всѣ его силы, лишить свободы, превра- тить въ раба и отнять у него всякую возможность самостоятель-
       
но мыслить и даже чувствовать и желать. Все сказанное не есть еще конечная цѣль программы Маркса-Ленина. Она не пишется, а лишь узнается по дѣламъ. Этой конечной цѣлью является уничтоженіе Хрiстіанства и созданіе новой религіи поклонниковъ насилія, ненависти, лжи, предательства – скажемъ кратко – религіи сатаны; этой конечной цѣли подчинены всѣ средства.
       Съ этой точки зрѣнія программа компартіи и все «экономическое ученіе» Маркса-Ленина есть ничто иное, какъ вывѣска, лживая реклама, подъ которой скрывается все «наоборотъ», въ соотвѣтствіи съ «діалектикой», похищенной у Гегеля и переиначенной на свой образецъ. Коммунизмъ ставитъ своей цѣлью обезкровить человѣчество, и́бо бѣ́сопокло́нники считаютъ, что неиму́щаго легче чѣмъ обезпеченнаго человѣка сдѣлать своимъ рабомъ: слѣдовательно, коммунизмъ обѣщаетъ «сытую жизнь». Коммунизмъ есть рабство, слѣдовательно коммунисты провозглашаютъ «освобожденіе отъ цѣпей». Въ странѣ коммунизма люди не знаютъ, что значитъ радость свободнаго человѣка. Слѣдоватеьно, на всѣхъ плакатахъ изображаются смѣющіеся рабы.
       Тѣ, кто придерживаются первой точки зрѣнія, анализируютъ ученіе Маркса-Ленина, по его «вывѣскамъ» – ищутъ историческіе корни марксизма, изучаютъ развитіе коммунистическихъ идей и т.д.
       Дѣлая это, они совершаютъ опасное и вредное дѣло, такъ какъ или притворяются, что не знаютъ истинныхъ задачъ компартіи, или по наивности и непростительному легкомыслію, а можетъ быть и по другимъ причинамъ, изучаютъ фальшивыя монеты, считая ихъ полноцѣнными. Они, эти критики, ищуть «ошибки» въ мышленіи марксистовъ и въ дѣйствіяхъ компартіи, въ то время какъ на самомъ дѣлѣ, конечно, никакихъ «ошибокъ» нѣтъ, а есть только игра крапленными картами.
       Наконецъ есть еще одна точка зрѣнія – ее защищаютъ обычно критики, настоящіе друзья коммунистовъ. Они критикуютъ коммунизмъ съ точки зрѣнія его «эволюціи» и перерожденія. Тайный смыслъ такого рода критики – показать, что коммунизма больше страшиться нечего – Церковь больше не преслѣдуется, офицеры красной арміи носятъ погоны и даже крестьянамъ дали клочки земли. Все хорошо.
       Подобные «критики» считаютъ, что «полицейскій гнетъ» сталинскаго режима можно объяснить политическими причинами временнаго характера. Какъ будто бы небывалый до того въ исторіи человѣчества терроръ, который принесъ страданія и смертъ милліонамъ ни въ чемъ неповинныхъ людей, можно считать «временнымъ явленіемъ», а не порожденіемъ безчеловѣчной системы, направленной къ порабощенію людей.
       Высказывается положеніе, что въ настоящее время коммунистическая система защищаетъ семью и бракъ. Не въ томъ ли видятъ эту защиту брака, что теперь гражданское бракосочетаніе вмѣсто простой записи въ ЗАГС, совершается въ спеціально для этого оборудованномъ «дворцѣ» и невѣсты надѣваютъ фату? Церковное же бракосочетаніе остается подъ такимъ же запретомъ, какъ и во времена до пресловутой «эволюціи» коммунизма.
       Не въ томъ ли видятъ защиту семьи, что дѣтей, которыхъ родители воспитываютъ въ благочестіи и религіозномъ духѣ, отбираютъ отъ нихъ и отдаютъ въ дѣтскіе дома, а родителей подвергаютъ всевозможнымъ взысканіямъ и униженіямъ?
       Считаютъ, что отрицаніе личной собственности смѣнилось у коммунистовъ ставкой на зажиточность крестьянъ. Какъ будто данный имъ во владѣніе клочокъ земли пріусадебнаго участка избавляеть ихъ отъ системы колхознаго обезличиванія, которая убиваетъ дѣйствительную производительность крестьянскаго труда.
       Утверждають даже, что взамѣнъ Хрiстіанской морали коммунисты пытаются создать какую-то «общественную» нравственность. Очевидно она создается по мнѣнію подобныхъ «критиковъ» при содѣйствіи и подъ наблюденіемъ такихъ высоко-нравственныхъ органовъ какъ ГПУ и НКВД [ФСБ].
       Въ дѣйствительности никакой эволюціи коммунистическаго строя не сущестуетъ. Свобода личности, самое драгоцѣнное достояніе человѣка въ его земной жизни, попирается при совѣтскомъ строѣ въ настоящее время такъ же какъ и раньше. Гоненіе на Хрiстіанство, принимая новыя формы становится сильнѣе и утонченнѣе съ каждымъ днемъ.
       Научныя достиженія, о которыхъ съ такимъ па́ѳосомъ возглашаетъ на весь земной міръ совѣтское правительство, являются достиженіями творческаго духа Рускаго Народа, который стремится къ знанію и овладѣнію наукой независимо отъ политическаго строя или, вѣрнѣе говоря, несмотря на него. Поэтому достиженія эти въ области физико-математическихъ, техническихъ и прикладныхъ наукъ, которыми только и можно заниматься свободно при совѣтскомъ строѣ, очень высоки.
       Что же касается общей культуры и области общественныхъ наукъ – философіи, психологіи, исторіи, политической экономіи, литературовѣ́дѣнія и пр. и даже біологическихъ наукъ, то вкорененіе неправильныхъ и извращенныхъ взглядовъ и давно изжитыхъ современной наукой теорій, нанесло имъ на долгое время непоправимый вредъ.
       Такой же страшный и опустошительный ударъ нанесъ коммунистическій строй Рускому искусству – литературѣ, поэзіи, живописи, музыкѣ и пр., такъ какъ истинное творчество не терпитъ принужденія.
       Стремясь направить все на служеніе своему строю и на восхваленіе его, коммунисты безпощадно уничтожаютъ всѣхъ и вся, что носитъ на себѣ печать свободы и духовныхъ стремленій человѣка.
       Этимъ они показываютъ свой истинный ликъ – прислужниковъ сатаны, врага человѣческаго рода, – ликъ антихрiстовъ. Борисъ Николаевичъ Компане́йскій (псевд. Н. Ковале́нскій) (1885-1965), Рускій психологъ, физіо́логъ, педагогъ, писатель, чадо РПЦЗ.
       Источникъ: «Лучъ свѣта». «Ученіе въ защиту Православной Вѣры, въ обличеніе атеизма и въ опроверже- ніе доктринъ невѣрія». Въ двухъ частяхъ: Часть вторая. // Собралъ, перепечаталъ и дополнилъ иллюстраціями Архимандритъ Пантелеи́монъ. – Изданіе второе. – Jordanville: Изданіе Свято-Троицкаго Монастыря, 1970 [1971]. – С. 212-214.

Не можетъ быть (Пасхальный разсказъ).
       Посвящается Е.А.С.
       Уже съ середины Поста у о. Петра по обыкновенію стало создаваться предпраздничное настроеніе. Самы́й постъ становился о. Петру все ближе и дороже. Онъ не только привыкалъ къ строгому воздержанію, но находилъ въ немъ особенную прелесть и сладость. Постъ усугубля́лъ радость ожиданія. И часто о. Петръ думалъ: – «а нѣкоторые не любятъ Поста́. Богъ съ ними, но я не понимаю: зачѣмъ они умаля́ютъ радость Праздника? Въ Постъ какъ-то углубляешься въ мысли о Хрiстѣ, объ Его уничиже́ніи, объ Его терпѣніи и страстя́хъ. Въ Постъ страдаешь вмѣстѣ со Хрiстомъ, а потомъ въ Воскресеніи вмѣстѣ съ Нимъ воскресаешь.
       И о. Петръ простаивалъ долгіе, покаянные службы, довольствовался супомъ съ грибами и чаемъ съ медомъ, съ улыбкой смотрѣлъ, какъ все ниже и ниже падаютъ снѣжные сугробы, какъ по утрамъ покрываются они глянцевитымъ ледянымъ слоемъ, который серебристыми брызгами горитъ на великолѣпномъ – веселомъ и вмѣстѣ меланхолическомъ – солнышкѣ.
       – «А вотъ здѣсь и не таетъ», – говоритъ про себя о. Петръ, когда, проходя изъ церкви послѣ исповѣди, видѣлъ близъ узкой, извилистой тропинки до́ску или клокъ соломы, подъ которыми снѣгъ не таялъ и стоялъ маленькимъ, но задорнымъ бугоркомъ.
       О. Петръ перебрасывалъ до́ску или солому на другое мѣсто и радовался, когда, проходя по узкой, извилистой тропинкѣ на другой день, уже не видѣлъ задорнаго бугорка. – «Быстро таетъ. Скоро Пасха».
       И чѣмъ дальше шло время, тѣмъ напряженнѣе становилось у о. Петра чувство ожиданія Праздника. Онъ чувствовалъ, будто сердце у него ширится и растетъ въ груди. Съ половины шестой недѣли начали́сь уже и приготовленія къ Празднику. Въ церкви очищались отъ пыли иконы, кіо́ты, мылись стѣны и полъ, наводился блескъ на золотые вещи, на сосуды, приготовля́лись лампадки и фонари для иллюминаціи, пересматривалась ри́зница, псаломщикъ въ Церковной школѣ устраивалъ спѣ́вки къ Празднику. Готовили концертъ «Да Воскреснетъ Богъ». Псаломщикъ назначалъ спѣ́вки по вечерамъ около 6 часовъ. Часовъ въ деревнѣ было немного, а тѣ, какіе были, показывали время по-разному. Поэтому нѣкоторые диска́нты и а́льты приходили въ школу около 4 часовъ и раньше. Кромѣ пѣвчихъ, къ школѣ собирались любители пѣнія, и около школы всегда толпился народъ. Отъ этого казалось, что Праздникъ совсѣмъ близко, что его уже вышли встрѣчать. Школьный сторожъ Трофимычъ чувствовалъ себя на спѣ́вкахъ чѣмъ-то вродѣ героя и виновника торжества, съ важностью генерала ходилъ по школѣ, зачѣмъ-то передвигалъ парты, дѣлалъ сердитые замѣчанія шаловливымъ диска́нтамъ и жарко-прежарко топилъ печку, ни подъ какимъ видомъ не позволяя зажигать лампъ: – «Ныньчѣ керосинъ-то до́рогъ».
       Пѣли съ восковы́ми свѣча́ми. И это пѣніе въ полутьмѣ большой классной комнаты съ темными силуэтами слушателей по угламъ и съ красными, дрожащими бликами по стѣ́намъ отъ горящихъ дровъ въ печкѣ придавало спѣ́вкамъ отпечатокъ чего-то необычнаго, съ одной стороны – торжественнаго, важнаго, съ другой – спѣшнаго, торопливаго, экстреннаго.
       О. Петръ любилъ заходить на собранія въ школѣ послѣ вечере́нъ, и необычная обстановка спѣ́вокъ еще болѣе усиливала предпраздничность его настроенія: – «Скоро Пасха».
       Со Страстно́й Недѣли начали́сь приготовленія и въ само́мъ домѣ о. Петра. Здѣсь тоже чистили, мыли, скоблили, рубили. Все въ домѣ было въ движеніи, все шумѣло, суетилось, воскри́кивало, восклицало, скрипѣло, стучало, звенѣло. Въ домѣ о. Петра приготовленія велись совсѣмъ не такъ, какъ въ церкви или на спѣ́вкахъ, безъ торжественности и безъ внутренней сосредоточенности. Здѣсь – наоборотъ – все было нервно и иногда вздорно и смѣшно́. И тѣмъ не менѣе, когда о. Петръ видѣлъ, какъ кухарка, растрепанная, грязная и сердитая, мо́я квашню́ и посуду, безлоша́дно плескала воду направо и налѣво и глухо ворчала что-то себѣ подъ носъ по адресу матушки, – о. Петръ и въ этомъ ворчаніи кухарки слышалъ одно: – «Скоро Пасха».
       Сегодня Страстна́я Суббота. Послѣдній день... Пасха завтра... Во время Обѣдни за пѣніемъ «Воскресни́ Бо́же» перемѣнили облаченіе на Престолѣ, на Жертвенникѣ, на всѣхъ анало́яхъ. Вмѣсто темнаго надѣли все бѣлое, сверкающее. Раскрыли ярко вычищенные подсвѣчники и паникади́ла съ вставленными въ нихъ высокими бѣлыми, съ позоло́той свѣча́ми. Въ церкви сразу стало какъ-то непривычно бѣло́, свѣтло́ и чисто. Послѣ Обѣдни благочестивые женщины еще разъ вымыли полъ, украсили иконы и подсвѣчники розовыми и бѣлыми цвѣтами; староста со сторожемъ разставили по иконостасу и по аркамъ лампадки съ масломъ такъ, что они образовывали вензеля́ «Х.В.» и цѣлые фразы: «Ра́дуйтеся лю́діе! И па́ки реку́: ра́дуйтеся!», «Нѣ́сть здѣ, но воста́» и т.д. Въ 7 часовъ о. Петръ положилъ начало чтенію «Дѣя́ній», потомъ пришелъ домой, немного закусилъ, выпилъ два стакана чаю и, чтобъ подкрѣпиться силами къ служенію Праздничной Утрени, прилегъ отдохнуть, распорядившись – непремѣ́нно разбудить его къ половинѣ 11-го.
       О. Петръ сильно усталъ отъ службы и отъ Поста́ на Страстно́й Недѣлѣ. Предыдущую ночь онъ совсѣмъ не спалъ. Утреню служили около ча́су ночи. Спать хотѣлось, но какъ-то странно было спать въ необычайный, таинственный вечеръ предъ Пасхальной Заутреней. Тѣмъ не менѣе о. Петръ прилегъ. Усталость чувствовалась во всѣхъ членахъ. Все тѣло какъ будто каменѣло, но въ груди было такъ много жизни и остраго, горячаго чувства Праздничной радости, что о. Петръ долго ворочался съ бо́ку на бокъ, какъ это бываетъ при нервной взвинченности во время безсонницы. Но какъ бы то ни было усталость превозмогла́ напоръ чувствъ, и о. Петръ забылся.
       И каково́ же было его смятеніе, его ужасъ и страхъ, когда онъ, проснувшись, увидѣлъ, что часы показываютъ... ½ второго. – «Боже мой! – растерялся о. Петръ, – полночь давно прошла... Что же это такое! Какъ случилось?.. Не разбудили... Не разбудили... Какъ это такъ? Какъ это... Но гдѣ же всѣ?»
       О. Петръ въ замѣшательствѣ метался по комнатѣ, хватался то за одно, то за другое, бралъ не то, что было нужно, путался, задѣвалъ за стулья, уронилъ лампу, разбилъ стекло у часовъ. – «Боже мой! Ничего не найдешь... Да гдѣ же всѣ? Уѣхали въ другое село? Боже! Что такое? Кто здѣсь? Кто здѣсь?» – вскрикивалъ о. Петръ.
       Кое-какъ ему удалось набросить на себя рясу, и онъ съ взъерошенными волоса́ми, горячій, потный, стремгла́въ бросился на улицу. Но едва онъ вышелъ за калитку двора, какъ въ онѣмѣ́ніи остановился. – «Что это?»
       На площади вокругъ церкви было совершенно темно и пусто. Ни въ одномъ окнѣ не было видно ни огонька. Не было слышно ни звука. Это совсѣмъ не такъ, какъ въ Пасхальную ночь. Тогда церковь и изнутри и снаружи горитъ сотнями огней. Тогда гулъ голосовъ на площади несется далеко за рѣку и эхомъ отдается гдѣ-то тамъ въ горахъ. А это? Боже!..
       О, Петръ не могъ двинуться съ мѣста. Взглядъ его упалъ на деревню. И тутъ все было, какъ обычно. Ночь какъ ночь. Самая обыкновенная ночь. Въ крестьянскихъ и́збахъ темно. Вокругъ ничто не зашелохнетъ. Слышно, какъ работаетъ на рѣкѣ водяная мельница.
       – «Работаютъ! – ужаснулся о. Петръ, – въ такой день работаютъ!.. И онъ почти прокричалъ: – Не понимаю. Ничего не понимаю».
       На крикъ о. Петра отозвалась гдѣ-то на деревнѣ собака. На чьемъ-то дворѣ звякнуло ведро, и послышался голосъ: –«Да тпру, стой!.. Тпру...»
       Ничего похожаго на Пасхальную ночь.
       О. Петръ въ недоумѣніи бросился опять къ себѣ въ домъ. Вездѣ тишина. Но въ столовой накрытъ столъ. Бѣлоснѣжная скатерть блеститъ. На ней куличъ, сыръ, яйца, ветчина, все какъ нужно для Пасхи. На всемъ въ домѣ чистота и праздничность. – «Нѣтъ... Пасха, Пасха... Но какъ же такъ? Что же церковь?»... О. Петръ о́прометью направился къ церкви. Подошелъ къ двери, взялся за ско́бку – за́перта. Посмотрѣлъ на сторожку – темно. – «Это все сторожъ... Про́хорычъ, – рѣшилъ почему-то о. Петръ, – это онъ проспалъ. Онъ. Потому такъ это все и... Потому...»
       О. Петръ подбѣжалъ къ сторожкѣ и безпощадно застучалъ по подоконнику: – «Про́хорычъ! Про́хорычъ! Проспалъ! Заутреню проспалъ!.. Скорѣе!»... Отвѣта не было. – «Про́хорычъ!» – еще громче кричалъ о. Петръ и еще громче стучалъ кулакомъ по подоконнику.
       Окно отворилось, но высунулась изъ него голова не Прохорыча, а кого-то другого, бритаго и похожаго на швейцара. – «Какой Прохорычъ? Что такое? Пожаръ? Гдѣ пожаръ? – спрашивала голова, – а? что?» – «Да проспали Зау́треню, – горячился о. Петръ: – звони скорѣе... Скорѣе!.. Понялъ что ли? Сегодня Пасха... Къ Зау́тренѣ скорѣе... Ну?»
       Голова нѣсколько мгновеній въ недоумѣніи помолчала, потомъ сощу́рила за́спанные глаза, внимательно и подозрительно окинула взоромъ фигуру о. Петра и, наконецъ, заговорила: – «Заутреня? Пасха?.. Гмъ... Чудно!.. Какая такая Заутреня?» – «О, Господи Боже мой, – волновался о. Петръ, – онъ еще не понимаетъ! – Да вѣдь нынче же Пасха, Пасха... Сейчасъ Заутреню нужно... Пасхальную Заутреню...»
       Голова опять промычала «гмъ», опять подозрительнымъ взглядомъ окинула о. Петра и, изобразивъ гримасу удивленія и досады на лицѣ, промолвила: – «Я сейчасъ къ вамъ выйду».
       Черезъ нѣсколько минутъ предъ о. Петромъ стоялъ человѣкъ, одѣтый въ какую-то форменную одежду и похожій не то на швейцара, не то на Англійскаго кучера. – «Простите, – началъ онъ, – я васъ совсѣмъ не могу понять. Прежде всего скажите пожалуйста – кто вы?» – «Какъ кто? – почти съ плачемъ отвѣчалъ о. Петръ, – я здѣшній священникъ! Священникъ здѣшній! И сегодня Пасха. Нужно служить, но я проспалъ, и всѣ проспали... Что же вы молчите? Господи! я тоже ничего не понимаю». – «А я начинаю понимать, – съ разстановкой произнесъ человѣкъ въ формѣ, – вы, очевидно, слишкомъ много занимались своими дѣлами или еще что-нибудь такое и упустили изъ виду, что теперь не существуетъ ни Пасхи, ни Заутрени, ничего такого»...
       У о. Петра зашевелились волосы на головѣ. Онъ стоялъ и широко раскрытыми, неподвижными глазами смотрѣлъ на человѣка въ формѣ. – «Вотъ, присядьте, прошу васъ, предложилъ сторожъ, – здѣсь у меня скамейка. Вы очень сла́бы. Или – если угодно – я провожу васъ до дому?» – «Куда проводить? – До какого до дому? – простоналъ о. Петръ, – я хочу служить. – Пасха, Пасха сегодня. Сегодня Великій Праздникъ»... – «Ахъ, да нѣтъ же, – раздражаясь уже проговорилъ человѣкъ въ формѣ, – я же вамъ говорю, что теперь упразднены́ всѣ Праздники».
       И вдругъ словно молнія прорѣзала мысль о. Петра. Онъ вспомнилъ, какъ недавно, совсѣмъ – кажется ему – недавно кто-то говорилъ, что у насъ слишкомъ много Праздниковъ, что храмы, попы и Церковные школы – это только одинъ вредъ для народа, что службы и Постъ, это только доходная статья для духовенства и т.д. и т.д. Вспомнилъ о. Петръ и о томъ, какъ разъ одинъ мужикъ, когда о. Петръ говорилъ ему о необходимости говѣ́нія и исповѣди, и пользѣ бодрствованія душою, дерзко и нетерпѣливо сказалъ ему: – «А плевать бы я хотѣлъ на все это. Какая тамъ еще душа? Брюхо – вотъ это я понимаю. Да вотъ развѣ еще кулакъ. А остальное? – Да по мнѣ вы свои церкви хоть запечатайте совсѣмъ. И не почешусь».
       О. Петръ понялъ все и тихо уже, робкимъ и убитымъ тономъ спросилъ: – «Значитъ, запечатана?» – «Да. Запечатана... То есть не то, чтобы совсѣмъ запечатана... Иногда отпираемъ. Для посѣтителей. Интересуются нѣкоторые, какъ это тамъ было раньше». О. Петръ улыбнулся неестественной, болѣзненной улыбкой. – «Какъ музей?» – спросилъ онъ, глядя исподлобья. – «Вотъ-вотъ. Какъ музей. Именно»... – «Пустите меня!» – тихо и просительно проговорилъ о. Петръ, и въ тонѣ его голоса слышалась невѣроятная скорбь, гнетущая тоска и вмѣстѣ огненное желаніе быть въ церкви, видѣть Святой Алтарь, а также и боязнь, что человѣкъ въ формѣ не пуститъ его въ церковь. Вѣдь теперь все зависитъ уже отъ него.
       Человѣкъ въ формѣ съ состраданіемъ посмотрѣлъ на о. Петра и проговорилъ: – «У насъ входъ бываетъ открытъ только два раза въ недѣлю отъ 12 до 3-хъ. Вотъ пожалуйте во Вторникъ. А теперь уже и поздно». – «Но вѣдь ныньче же Пасха, Пасха! Какъ же во Вторникъ! – прокричалъ о. Петръ, – а какъ вы пускаете? За плату?» – «15 копъ. съ персоны». – «Послушайте! – схватилъ о. Петръ сторожа за руку, – я вамъ заплачу 15 рублей. Мало? Я вамъ отдамъ все, что у меня есть. Но пустите меня сейчасъ. Сейчасъ».
       Сторожъ постоялъ съ минуту въ нерѣшительности. – «Ну ужъ что съ вами дѣлать!» – рѣшилъ онъ наконецъ.
       Когда сторожъ, запасшись фонаремъ, о́тперъ знакомый о. Петру замокъ знакомой ему тяжелой, оби́той желѣзомъ и скрипучей две́ри, имъ овладѣла нервная дрожь.
       Господи, спаси и помилуй! Господи!
       Сторожъ смотрѣлъ на о. Петра съ удивленіемъ.
       О́тперли и вторую дверь, и о. Петръ очутился въ церкви.
       Чѣмъ-то непривычнымъ и жуткимъ пахну́ло на о. Петра. По-видимому, все въ церкви было какъ и раньше. Осталось все прежнее. Да. Прежнее, прежнее. Вотъ прежніе иконы. Тѣ самые, предъ которыми о. Петръ отслужилъ столько Литургій, отпѣлъ столько Молебновъ и Акаѳистовъ, предъ которыми ставилъ свѣчи и кади́лъ ла́даномъ. И сколько глазъ устремлялось бывало – къ этимъ иконамъ, сколько предъ ними было про́лито слезъ и го́рестныхъ, и радостныхъ, и благодарныхъ!.. Тѣ самые иконы... Тогдашніе... И все тогдашнее... И Плащаница здѣсь, у стѣны́. И Панихи́дный столикъ... И этотъ орѣховый кіо́тъ съ иконой Пантеле́ймона. Да все, все... Но какъ все это посиротело, какъ одино́ко все и уныло. Подсвѣчники покосились – и да, да – покрылись ржавчиной. Вотъ видно даже при фонарѣ. Рѣзьба искрошилась и то тамъ, то здѣсь валяется на полу. Подъ ногами даже трещитъ. О. Петръ по́днялъ вѣно́чекъ съ потускнѣвшей позоло́той. Но куда его? Онъ былъ тамъ наверху кіо́та. О. Петръ бережно положилъ вѣно́чекъ на окно. Руку его сейчасъ же опутала густая, липкая паутина. Батюшка пошелъ дальше. Подъ ногами хрустѣла рѣзьба и трещали стекла. Должно быть были разбиты окна. О. Петръ взглянулъ вверхъ. По аркѣ были разставлены стаканчики. Можно было разобрать вензеля́. – «Боже мой! – обрадовался о. Петръ, – какъ тогда!»
       Но многіе стаканчики выпали и съ застывшимъ масломъ валялись на полу. – «Какое запустѣніе! – подумалъ о. Петръ, – хоть бы убрали»... Ходя́ по церкви изъ угла въ уголъ, о. Петръ съ нѣжностью, съ чисто материнской ласковостью дотрагивался то до одной вещи, то до другой, прижималъ къ себѣ, подолгу держалъ въ рукахъ, цѣловалъ и крестился.
       Пришли на клиросъ. Все было по-прежнему. Вотъ столикъ, за которымъ читали Шестопса́лміе, Часы́ и проч. Вотъ мѣсто, гдѣ всегда стоялъ басъ Никано́рычъ. Шка́пикъ съ книгами. И книги все тѣ же... Апостолъ, Часосло́въ... – «Боже мой! – пугался о. Петръ, – ужели это я? Я, о. Петръ, здѣшній священникъ? И ужели это та церковь, гдѣ я служилъ? Боже мой!»...
       О. Петръ прошелъ на амво́нъ. Все по-старому. Обратился къ Западнымъ дверя́мъ и долго стоялъ неподвижно. – «Это Пасха? – думалъ онъ, – а бывало? А? Сколько радостныхъ, оживленныхъ лицъ видно было съ этого амво́на! Какой чувствовался религіозный подъемъ! Праздничные одежды, бывало... Свѣчи въ рукахъ...» – «Миръ всѣ-ѣмъ!» – протянулъ о. Петръ, и голосъ у него оборвался. Лицо перекосила судорога. – «Можно ли больше надругаться надъ вѣрующей душой? – подумалъ онъ, поистинѣ золъ и мстителенъ сатана. Гдѣ Пасхальные цвѣты? Гдѣ огни Пасхальные? Гдѣ радость? Гдѣ восторгъ? Гдѣ ликующіе гимны? О-о!»...
       О. Петръ отыскалъ въ шка́пѣ цвѣтную Тріо́дь и открылъ ее на первыхъ страницахъ. Сторожъ поставилъ фонарь въ сторону, а самъ присѣлъ на сундукъ въ углу и задремалъ. О. Петръ попробовалъ читать по Тріо́ди, но было темно. – «Нѣтъ ли гдѣ здѣсь свѣчи́? На клиросѣ всегда были свѣ́чи»... Дѣйствительно, тутъ же на окнѣ оказался желтый ога́рокъ, твердый, какъ гвоздь.
       О. Петръ подошелъ къ фонарю и приложилъ ога́рокъ къ огню.
       Огарокъ затрещалъ, и о. Петръ радостно улыбнулся. Онъ всегда любилъ этотъ трескъ свѣчи́ ранними утрами, когда онъ еще до разсвѣта приходилъ въ церковь и самъ зажигалъ первую свѣчу. Онъ и вообще любилъ свѣчу, именно желтую, воскову́ю, такую пахучую. Любилъ ее запахъ, ее скромный и пугливый огонекъ, любилъ онъ молиться со свѣчей. Она какъ будто зажигала что-то въ душѣ, какъ будто говорила ей что-то. Она сама была какъ будто что-то живое и нѣжное. О. Петръ долгимъ, любовнымъ взглядомъ посмотрѣлъ на свѣчу́ и поднесъ ее къ Тріоди.
       Имъ опять овладѣла нервная дрожь.
       Какіе слова! Какъ все это близко! Какъ дорого!
       «Объ ча́сѣ у́треннемъ параекклисіа́рхъ..., вшедъ во храмъ, вжига́етъ свѣ́щи вся, и канди́ла: устроя́етъ же сосу́ды два со у́глемъ горя́щимъ, и влага́етъ въ нихъ ѳиміа́ма много благово́ннаго…, я́ко да испо́лнится церковь вся благово́нія. Также настоятель... со іере́и и діа́коны облача́тся въ вѣсь свѣтлѣ́йшій санъ». И дальше: «Се́й день его́же сотвори́ Госпо́дь, возра́дуемся»...
       Знакомые, любимые, священные страницы! Помнитъ о. Петръ, какъ еще будучи ученикомъ Духовнаго Училища, любилъ онъ Великимъ Постомъ заглядывать въ эти завѣтные страницы, и какъ тогда еще святые и торжественные слова наполняли его благоговѣ́йнымъ трепетомъ.
       О. Петръ медленнымъ шепотомъ читалъ страницу за страницей: «Очи́стимъ чу́вствія и у́зримъ... Хрiста́ блиста́ющая... Да пра́зднуетъ же міръ – Хрiсто́съ бо воста́... Весе́ліе Вѣ́чное. – «Вѣчное!» – остановился о. Петръ и продолжалъ читать дальше: ... «изъ гроба Красное правды намъ возсія́ Солнце... О други́ни! Пріиди́те воня́ми пома́жемъ тѣло Живоно́сное... Возведи́ о́крестъ о́чи твои́, Сіо́нѣ, и ви́ждь: се бо пріидо́ша къ тебѣ, я́ко богосвѣ́тлая свѣти́ла, отъ Запада, и Сѣвера, и мо́ря, и Востока ча́да твоя́, въ тебѣ благословя́щая Хрiста во вѣ́ки! – Во вѣ́ки... Во вѣ́ки...» – повторялъ о. Петръ.
       Въ глазахъ у него зарябило. И ды́шащіе радостью слова священныхъ пѣсенъ, и восковы́е капли на листахъ Тріо́ди, и какой-то особенный, ни съ чѣмъ несравнимый запахъ отъ Церковныхъ кожаныхъ книгъ, – все это казалось о. Петру до того сроднымъ, во всемъ этомъ было такъ много души о. Петра, а также души его отца, дѣда, прадѣда, души дьячка́ Ивана Кузьмича и всѣхъ его предковъ, души́ Церковнаго старосты, Церковнаго сторожа, здѣсь было такъ много подлинной, живой души каждаго Рускаго мужика, всего Рускаго Народа, что взять все это и куда-то запереть, взять Цвѣтную Тріо́дь и не дать возможности держать ее въ Пасхальную Зау́треню предъ радостными, возбужденными лицами пѣ́вчихъ, не капать на ее листы воскомъ, не пѣть по нимъ веселыми играющими напѣвами сладостныхъ пѣсней, – да это... это невозможно? Это просто невѣроятно! Это значитъ взять душу у о. Петра, у Ивана Кузьмича, у всѣхъ мужиковъ, у всего народа и совершить надъ этою душою, живою и не думающею умирать, совершить какое-то тяжкое и гнусное преступленіе... Нѣтъ! Это невозможно. И не можетъ быть сомнѣнія, что вотъ нынче же, сейчасъ, въ эту же ночь запоютъ по старымъ, закапаннымъ страницамъ Тріо́ди, оживятъ эти страницы, а также жизнью наполнятъ и все вокругъ... Это несомнѣнно.
       Но о. Петръ оглянулся назадъ, увидѣлъ грязь и пустоту церкви, услышалъ храпъ сторожа въ темномъ углу и стремительный потокъ его ра́дужныхъ мыслей разомъ оборвался. Онъ посмотрѣлъ на книгу, горько усмѣхнулся, оглянулся на сто́рожа и робко, стыдливо какъ-то спросилъ: – «А послушайте... Господинъ!.. Послушайте... Можно здѣсь немного попѣть?.. я потихоньку бы... А?»
       Совсѣмъ было заснувшій сторожъ приподнялся на локтѣ, посмотрѣлъ вокругъ, увидѣлъ, что ничего особеннаго не произошло и пробормоталъ: – «Ладно... Пожалуйста»...
       О. Петръ торопливымъ шагомъ на цыпочкахъ подошелъ къ ризничному шка́пу и отворилъ его. Двери на ржавыхъ пе́тляхъ заскрипѣли незнакомымъ, рѣжущимъ звукомъ. О. Петръ бралъ то одну ризу, то другую... – «Вотъ, вотъ она... Пасхальная», – произнесъ онъ и, благословивъ бѣлую, отсырѣвшую ризу, облачился.
       Торопливо и осторожно, куда-то спѣша и чего-то опасаясь, прошелъ онъ въ Алтарь. Сталъ предъ Престоломъ и неувѣреннымъ, дрожащимъ отъ волненія голосомъ возгласилъ: – «Слава Святе́й... и Нераздѣле́мой Тро́ицѣ... И самъ же запѣлъ: – Ами-инь».
       И затѣмъ продолжалъ: – «Хрiсто́съ Воскре́се изъ ме-ертвыхъ, смертію смерть попра́-авъ»... Голосъ о. Петра звучалъ въ пустой, заброшенной церкви глухо и странно. И въ звукахъ этого одинокаго голоса пустота и заброшенность церкви ска́зывались какъ-то рѣзче, больнѣ́е и несно́снѣе. – «И су́щимъ во гробѣ́-ѣхъ»...
       Но здѣсь голосъ о. Петра опять оборвался. Онъ безсильно опустился предъ Престоломъ на колѣна, положилъ на него свою голову и громко и безу́держно зарыдалъ: – «Господи, Господи! – говорилъ онъ между рыданіями, – великій Боже! За что такое наказаніе? За что мука такая? Ужасъ, ужасъ! Господи! Лучше возьми меня отъ этого кошмара. Возьми къ Себѣ. Господи! Возьми къ Себѣ. Или пошли, Господи, людямъ вѣру. Пошли любовь. Утверди, Господи, вѣру ихъ. Растопи ледъ ихъ сердецъ. Воскресни́, Господи, въ душа́хъ нашихъ. Соедини насъ во имя Твое. Господи! Помоги невѣрію нашему. Или... возьми... возьми меня къ Себѣ... Не дай мнѣ видѣть этого страшнаго позора... Возьми»...
       О. Петръ рыдалъ все громче. Все его тѣло судорожно вздрагивало. Онъ чувствовалъ, что облаченіе Престола стало мо́кро отъ его слезъ. Но слезамъ какъ будто не было конца. – «Господи! Возьми, возьми меня къ Себѣ»... – «Батюшка, а батюшка! – раздалось вдругъ надъ ухомъ о. Петра, – да батюшка. Господи, заспался что-то... Батюшка! Къ Утрени пора! Въ Новоселкахъ благовѣстя́тъ уже. И у насъ все готово. Батюшка!»
       О. Петръ вскочилъ со своей постели встрепанный, раскраснѣвшійся отъ волненія, потный. Нѣсколько секундъ онъ, какъ пораженный громомъ, стоялъ неподвижно напротивъ Церковнаго сто́рожа Прохорыча и не говорилъ ни слова.
       Потомъ онъ порывисто перекрестился разъ и другой. Оглянулся круго́мъ, внимательно осмотрѣлъ Прохорыча и вдругъ засмѣялся веселымъ, радостнымъ смѣхомъ. – «Такъ это, значитъ, сонъ! – вскричалъ онъ, – слава Тебѣ, Господи! Слава Тебѣ, Господи!»
       Онъ обернулся къ иконамъ и опять перекрестился. – «А́ли сонъ худой приснился, батюшка?» – спросилъ недоумѣвающій Прохорычъ. – «И не говори! такой худой сонъ... – отвѣчалъ о. Петръ и побѣжалъ умываться. – Значитъ сонъ, сонъ, – повторялъ онъ одно и то же, – слава Богу. Но какой же это былъ ужасъ! Какой ужасъ! Господи, благодарю Тебя! Это былъ сонъ... Да, конечно. Какъ же могло быть иначе? Развѣ это возможно въ дѣйствительности? Безусловно нѣтъ. Это просто нелѣпо. Это совершенно невозможно. Этого никогда не можетъ быть. Да. Да. Не можетъ быть».
       О. Петръ выглянулъ на площадь. Церковь была вся въ огнѣ и поднималась къ небу, какъ одна колоссальная свѣча. Вокругъ церкви копошился и гудѣлъ народъ. Собирались жечь смоляны́е бочки. – «Конечно, конечно, – торопливо говорилъ о. Петръ, – ничего того не можетъ быть. Не можетъ быть. Такой Праздникъ... Не можетъ быть»...
       Когда о. Петръ, одѣвшись, вышелъ на улицу, на него тепло́ и ласково пахну́лъ весенній вѣтеръ. Слышался запахъ прѣлой земли и распускающихся почекъ. Въ мягкомъ и влажномъ воздухѣ плавными, но упругими во́лнами колебались звуки торжественнаго, чистаго благовѣ́ста въ сосѣднихъ селахъ. – «Какъ хорошо! – вырвалось у о. Петра, – что можетъ сравниться съ этой ночью?»
       Войдя въ церковь, о. Петръ увидѣлъ горящіе вензеля́, Алтарь, сіяющій огнями и цвѣтами. Изображеніе Воскресенія все было уви́то цвѣтами, бѣлыми, розовыми и казалось, что это Хрiстосъ идетъ по цвѣтамъ въ саду Іосифа Аримаѳе́йскаго, чтобы сказать Магдалинѣ и прочимъ: – «Радуйтеся!»
       О. Петръ началъ службу съ особымъ подъемомъ чувства, съ какимъ-то необычнымъ трепетаніемъ въ груди. Онъ предъ своими глазами видѣлъ все то, чего такъ безпомощно искалъ въ кошмарномъ снѣ. Радость его была безпредѣльна и слышалась въ каждомъ звукѣ его голоса, видѣлась въ каждомъ его движеніи. Отвѣтнымъ аккордомъ эта радость о. Петра поднималась со глуби сердецъ богомольцевъ.
       Когда послѣ пѣнія предъ закрытыми дверя́ми о. Петръ вошелъ въ искрящуюся огнями, наряженную цвѣтами, блистающую церковь до па́ѳоса напряженнымъ голосомъ возгласилъ: «Хрiсто́съ Воскре́се!» – Религіозное возбужденіе народной массы достигло апоге́я.
       – «Вои́стину, вои́стину Воскре́се! – гудѣла и ревѣла она, – вои́стину!»... И въ этомъ «вои́стину» было что-то стихійное, здѣсь выражалось что-то непобѣдимое, какъ всякая стихія, что-то Вѣчное, неподлежа́щее умиранію. Въ этомъ стихійномъ «вои́стину» выливалось все лучшее, что есть въ человѣкѣ, все подлинно человѣческое и свыше человѣческое, здѣсь духовное, Божественное начало въ человѣкѣ какъ бы облекалось плотью и костьми́, принимало конкретные формы и становилось очевиднымъ, осязаемымъ, реальнымъ... – «Воистину!» – «Хрiсто́съ Воскре́се!» – еще и еще возглашалъ о. Петръ подъ аккомпанементъ ликующаго пѣнія.
       Въ отвѣтъ ему еще и еще несся стихійный гулъ, заглушавшій и голосъ о. Петра, и пѣніе всего хора: – «Воистину, воистину!»...
       А о. Петръ въ этомъ гулѣ слышалъ свое собственное: – «Не можетъ быть... Не можетъ быть»...
       И онъ служилъ съ такой силой чувства, съ такой любовью ко Хрiсту Воскресшему и съ такимъ огнемъ священнаго воодушевленія, какъ казалось ему, никогда раньше.
       – «Какъ хорошо-то, батюшка, какъ хорошо, – прошепталъ сторожъ Прохорычъ, подавая о. Петру въ концѣ Заутрени тресвѣ́чникъ, – какъ въ Раю... И Солнце играетъ»...
       Въ глазахъ старика стояли слезы. И о. Петръ не удержался и заплакалъ. Но не тѣми слезами тоски и отчаянія, которыми онъ такъ недавно – казалось – плакалъ предъ этимъ же Престоломъ, а слезами дѣтской радости и чистаго восторга. Н. Ко́лосовъ. 1909 годъ.
       Источникъ: Николай Ко́лосовъ. НЕ МОЖЕТЪ БЫТЬ. Пасхальный разсказъ. «Руководство для сельскихъ пастырей. Журналъ, издаваемый при Кіевской Духовной Семинаріи». Т. I. Кіевъ. 1909 г.

Comments Disabled:

Comments have been disabled for this post.

?

Log in

No account? Create an account